К нам на корабль взяли ещё одного нашего, Саню Фрезюка. Это бывший шахтёр, высокого роста, с квадратным подбородком, золотым зубом,  кудрявой чёлкой и с большими ручищами и кулачищами. От природы он обладал неимоверной силищей,  да ещё в шахте «на лопате» где-то  работал, - натренировался  от тяжёлого труда. На лбу у него была шишка-жировик, размером с голубиное яйцо. Саня очень этой шишкой гордился. Я его раз спросил:

-Что за шишка у тебя? Не проходит?

-Не-а, - пробасил Саня. – На всю жизнь. Это я за друга заступился когда-то.

Иду с работы, смотрю – моего другана дубасят какие-то хмыри. Ну, я кинулся к нему на подмогу. А тут кто-то меня с ходу лопатой прямо в лоб!  Я и вырубился. После этого шишка не сходит, жировик образовался. А, пусть!

- Так хорошо, что не рубцом лопаты, а плашмя, - говорю ему.

- Во-во, и я так подумал!

 Он мог поднять и сдвинуть с места неподъёмные вещи. Когда греки в процессе работы упирались в какую-то проблему и  стояли, чесали затылки, как же им сдвинуть с места какое-нибудь препятствие, тут подходил русский богатырь Александр, раздвигал всех и ОДИН, взявшись хорошо,  переставлял. Греки только охали. Они неподдельно о-очень удивлялись силище Александра. Этим он и прославился, его уважали.

Саня был парень с открытой душой, добряк. Плохо только, что выпить любил. А когда выпьет – «ховайтесь» все, кто  куда может.  Греки не представляли, что может вытворять выпивший здоровяк Саня. Нет, ничего ужасного не было, он же добрый по натуре. Его просто тогда особенно переполняли эмоции от любви к жизни и к людям. А когда какая-то несправедливость, он сильно скрежетал зубами, сжав скулы и играя желваками. А вообще,  душа-парень.

Я его как-то спросил:

- Ну как, Саня, в шахте? Комбайн идёт, грызёт уголь, транспортёры его подают наверх, а вы что делаете, шахтёры?

-Комбайн? Я его и видел-то несколько раз всего. Он где-то на центральном штреке работает. А так, представь: забой метра полтора пласт. И ты там по-пластунски ползаешь с отбойным молотком. Лёжа, ну, в лучшем случае на корточках, на коленях работаешь.  А потом лёжа выгребаешь лопатой уголь, кидаешь его назад. И так - прорубил несколько метров,- нужно укрепить подпоркой. Ползёшь назад за бревном. А иногда забой под уклоном и тянешь его, бревно, вверх, пыхтишь, а оно выскользнет из рук и по-о-катилось. Гена, иногда - до слёз. Материшься, а что делать? Лезешь опять, берёшь и тянешь его  вверх. А там пилишь его и ставишь подпорки-столбы. Ещё и вода капает сверху, сыро, мокро… А над тобой 1000 метров вверх – земля.

- Да ты что!!!!!!

Я был в шоке. Слушал его, открыв рот. Я как представил всё это!!! 

-А по телевизору показывают, что после революции Стахановцы отбойным молотком работали, а сейчас – комбайны. Я так до сих пор и представлял себе шахтёрский труд. У меня и дед, и дядька шахтёрами были, но ничего такого не рассказывали. Я бы, честно, ни за какие деньги не полез бы в шахту! Лёжа под слоем 1000-метровой земли, кидать лопатой уголь? Нее-ет, Спасибо!

-Гена, а что делать? Куда пойдёшь ещё работать? Семью-то кормить надо!

-Да-а…И за такой труд ещё зарплату не платят сейчас…

Я был потрясён до глубины души.

Саша шахтёр, как выпьет, - всем места мало. Может закинуть грека себе на шею, как раньше коромысло носили, побегать с ним, покружить, раскрутить и кинуть на сетку. Это он так, «любя» поиграл. Грек в недоумении… Грека никто никогда так не крутил, даже, наверное, папа с мамой в детстве.

Иногда выпивший Саша соберёт греков вокруг себя, прикажет им сесть в круг, и попробуй кто-то встать и уйти – тут же будет раскручен и брошен на сетку. Или Саша так его «обнимет»  на прощанье, что … лучше посидеть, послушать. Уйти не решались.

А Саня выучил 2-3 слова по-гречески, и из них слово «понял» - «каталавэс». Он первое это слово спросил.

И вот сидят греки, Саша в центре, и, стуча себя в грудь звучно, говорит  по-русски:

-Я,  10 лет, на «молоточечках», 1000 метров под землёй, - и показывает пальцем вниз под землю, потом старается написать пальцем на палубе число 1000 -«каталавэс»? –рычит он.

Греки дружно кивнули головами. Ещё что-то он им рассказывал довольно долго, только доносился вопрос по-гречески -  «каталавэс»?

-Нэ, нэ (да, да), - дружно отвечали греки, не поняв ни слова, но не решаясь уйти.

- А вы пользуетесь, что мы не знаем языка,  и нас учите, как нам жить и как работать? Саня заскрипел зубами и  ка-а-ак  даст кулаком в железный борт корабля. Не поверите, -  как кувалдой! Корабль зазвучал, как глухой колокол. Греки в ужасе втянули головы в плечи, обхватив их руками. Я потом пробовал дать в борт кулаком, но никакого звука извлечь не смог.

 Тут вышел капитан и говорит мне:

-Игнат, скажи Александросу, если не успокоится, то я его выгоню. Даю 5 минут, пусть идёт себе спать.

Делать нечего, я подошёл и перевёл Сане слова капитана и добавил:

-Он не шутит, иди, Санёк, вниз, отдыхать.

-Ладно, только потому, что ты говоришь. Тебя слушаю, - не их!

Поднялся Саня и пошёл вниз, в кубрик. Все вздохнули с огромным облегчением и занялись каждый своей работой.  Только время от времени снизу раздавалось жуткое рычание, похожее на медвежье. Потом какие-то глухие стуки, казалось, что корабль раздувается и покачивается.  Все замирали, прислушиваясь, что происходит, как в фильме ужасов. Может, нас из под воды атакует огромная акула или спрут? А потом все понимали – Саша внизу чем-то возмущается, бушует, выказывая гнев и недовольство. Всё стихало,  все опять продолжали свои дела. Через время грохот и вибрация  корабля повторялись, и опять все затихали, вслушиваясь. Даже никто не качал головой и не чмокал языком в осуждении. Боялись, зная немереную силищу русского. Вот уж где против силы не попрёшь. Звуки повторились ещё несколько раз, потом всё стихло – Саша заснул.

На следующий день, протрезвев, Саша Фрезюк был как ягнёнок.

-Что я вытворил? Простите, пьяный был, - виновато говорил он.

Греки все улыбались - они совсем не злопамятные. Похлопывали его по плечу, журили пальцем,  покачивали головами, причмокивая.  Шутили над ним, уже не боялись: знали, если Александрос трезвый, добрее не найдёшь, - мухи не обидит.

Тогда на корабле, если человек умеет вязать сети, ремонтировать, латать, то он считался мастером, главным и очень уважаемым человеком.

Ну, так было на нашем корабле, по крайней мере. Один раз я подошёл к мастеру Лефтерису, что сидел и  шил сеть.  В этот раз порвалось много, и у него было уйма работы. Он и спать не ложился после ночной рыбалки – всё сидел и шил. Вот я к нему с предложением:

-Давай помогу!

 -Что?

-Помогу шить сеть.

-Кто? Ты? Охи (нет) !- презрительно чмокнул Лефтерис.- Откуда ты можешь знать, а тут уметь надо.

Тогда я плохо знал греческий язык, не мог ему объяснить, что шью не хуже его. Решил доказать делом.

 Когда ходил в море в Мурманске, рейсы были по 6 месяцев. Все находили себе разное хобби, чтобы отвлечься от мыслей по дому, о семье. Там, в море, я научился вязать красивые мочалки. Сейчас это смешно вспоминать, - мол, какие-то мочалки, а тогда в рейсе это вязание очень успокаивало.

И вообще, если бы я стал  объяснять этому греку, что я помощник капитана, штурман дальнего плавания, и в подчинении у меня были мастера и покруче его,  то он всё равно не поверил бы. Разве поверил бы он, и мог ли знать я сам, что вскоре  уеду из Греции и, вернувшись через 10 лет, мне доверит свой корабль один грек, и я стану работать капитаном на точно таком же корабле? Просто полёт мыслей  Лефтериса не поднимался на такой уровень, он просто исключал такой вариант. Для этого грека  вся жизнь – этот городок, этот корабль, эти сети, и он – мастер. О том, что выходит за эти рамки, он даже отказывается размышлять. Не знаешь греческий язык, не умеешь шить сети – ничего не знаешь и ничего не умеешь.

Но мне не столько за себя, сколько за державу  и земляков обидно стало. Думаю, значит надо говорить языком дел, т.е. сяду и я начну удивлять их своим знанием вязания сетей,   чтобы понятно было. Не объяснять же и бить себя, как Саша Фрезюк, кулаком  в грудь, что, мол, мы и не такое видали.  Что там, где были мы, вам никогда не бывать, а где были вы, мы уже бывали и не раз.

 И тогда, в тот момент с помощью этой самой мочалки,  мы заставили смотреть их мастеров на наших другими глазами,  что и мы что-то можем.

 В общем, я купил капроновые нити, какими шьют сети, распустил с десяток цветных пропиленовых мешков из под овощей (жёлтых, зелёных, красных) и сел плести мочалку. А весь финт в том, что основа этой мочалки вяжется по принципу вязания сетей. Только ещё сложнее: нужно и ручки сплести, и по кругу её вязать, чтобы объёмная была и мыло потом пенилось лучше. А потом сверху на эту сетку-основу навязываешь цветной пропилен  вперемешку с белым: ряд - жёлтый, два – зелёный, три – красный, опять жёлтый и т.д. Греки как увидели, что я вяжу, так собирались посмотреть по несколько человек. Стояли долго за спиной и что-то очень серьёзно обсуждали. По некоторым словам я понимал, что говорят: «Смотри, сейчас во-о-т сюда он продевает нитку, а потом снизу и затягивает, да-а-аа. Браво…браво!» И капитан подходил, до-о-лго  стоял, наблюдал  молча, пыхтел сигаретой. Потом на следующий день меня спрашивает:

-Сегодня вязать будешь? Что это ты вяжешь?

-Мэта, мэта! (потом, потом) покажу, -  сказал я,  ещё больше интригуя их.

Сам думаю, а зачем он меня спрашивает, буду ли вязать?

Потом вижу, куда-то уехал, а через время привозит всё семейство: жену, невестку, ещё каких-то женщин. Дело в том, что жены рыбаков вообще считались непревзойдёнными мастерицами по шитью сетей. Если сильно рвалась сеть, то всегда приходили на помощь их жёны, чтобы быстрее  нам подремонтировать сеть и выйти в море. Шили они, конечно, как швейные машинки «Зингер».

Так вот, эти мастерицы тоже довольно долго стояли у меня за спиной и наблюдали за работой, перешёптываясь. А я иногда деловито вставал, уходил попить воды и ещё типа что-то делал. Женщины терпеливо ждали меня у моей мочалки.

Вот я пишу сейчас, и самому это кажется почти неправдоподобным, но ведь это так и было!!!

 Конечно, такое внимание со стороны греков давало и вдохновение, и стимул к работе, и мочалка получалась просто чудо – перламутровая красавица!!! Этой мочалкой решался, можно сказать, престиж нашей нации!!! Ха-ха.

Ну что ж, пришлось прибегнуть к объяснению на уровне их менталитета, что мы тоже не пальцем деланные. И поверьте, я произвёл настоящий фурор в их рыболовецких кругах. После этих событий мне даже доверили более ответственную работу, не только «тяни-толкай».

 Я довязал мочалку и первому подарил, знаете кому? Тому, кто назвал меня неумехой в ответ на предложение ему помочь – мастеру Лефтерису!  Он, конечно, сказал спасибо, засмущался, сказал «браво» («молодец» по-гречески).

Капитан подошёл, спрашивает:

- А ручки зачем у мочалки?

- Чтобы вот так брать за спиной за ручки и туда - сюда спину тереть!

- Вау! И мне такую свяжи, только подлиннее, чтоб я мог обхватить за спиной.

Конечно, я связал и ему, и другим членам команды. Потом приезжали к кораблю  другие греки из деревни, слухи дошли и туда:

- Ты вяжешь мочалки?

-Нэ ( это «да»).

- Свяжи и нам, мы заплатим, сколько нужно.

В общем, шуму наделал. Просто, они такого раньше никогда не видели. Мылись просто куском сетки, я видел. Да и вообще, Греция в 90-е годы очень отставала в развитии. Это сейчас здесь  Европа, цивилизация. А  тогда они у нас спрашивали:

- А телевизоры у вас есть?

Так спрашивали, потому что у них у самих не у всех ещё телевизоры были. А раз мы к ним приехали, значит, у нас должно быть ещё хуже. А мы-то приехали из рухнувшей империи.  Не только телевизоры, но и самолёты, и в космос мы первые летали, и разные там изобретения, открытия – всё мы! Но как им было это всё объяснить? Стена между нами. Моральная пытка.

Один раз зашёл разговор на тему, какая нация умнее. Один грек говорит:

- Мы – первая нация: демократия от греков пошла, все языки в мире на основе греческого, философия и культура от нас.

И много ещё чего он говорил. И про Александра Македонского. А я ему:

- Ну, то раньше всё было. А сейчас - что вы производите? Какое открытие – ваше? Где ваши олимпийские чемпионы? Какую марку машины вы выпускаете? А мы в космос первые полетели. Кстати, ты хоть знаешь, кто полетел первый в космос?

- Да не русский это был!

- А КТО? – дружно заорали мы, русские.

- Ну, этот, как его, японец какой-то.

- Сам ты японец недоученный! Пошли, у Лефтериса спросим или у Михалиса, они постарше, знают и тебе скажут.

- Пошли, - не сдавался гречонок.

- Лефтерис, кто первым в космос полетел? – спросили мы, подойдя к тому месту, где он сидел и плёл сеть.

- Куда? - переспросил, не поняв, он. – А, тора (сейчас), - почесал он затылок, - забыл, как его зовут, русский какой-то.

- Ты ничего не знаешь, - крикнул на него гречонок, - пошли к Михалису!

- Кто первым в космос полетел? – спросил он у капитана.

Михалис, как хозяин и капитан, привык следить за ситуацией на корабле и наверняка слышал весь разговор, и знал, что и к нему подойдут с вопросом. Скорее всего, он просто подготовился к ответу, чтобы не ударить в грязь лицом.

- Гагарин, русский в космос полетел первым в 1961 году. Тебя тогда ещё на свете не было, поэтому ты не знаешь,- сказал кэп молодому греку. - Ха-ха-ха!

Гречонок – видно было – так сильно расстроился, разнервничался. Никак не хотел смириться с мыслью: как так, какие-то русские, что они могут, - и в космос первые! Он не хотел отдавать это первенство нам. Такое у него мышление!  Так воспитан. И тут такой удар! Он был в шоке. Он проиграл!!!